?

Log in

No account? Create an account
Ad scriptum. На днях, будучи всей семьёй в Москве, заглянули на Красную площадь. Проходя мимо мавзолея, вдоль многострадальной кремлёвской стены с её захоронениями и колумбарием, вспомнил слова из песни Игоря Талькова, которую знаю наизусть ещё с детства (благодаря музыкальным предпочтениям папы и мамы, а также кассетному магнитофону Sony, купленному в столице в начале 90-х): «И в святой стене лежат палачи и гады / Рядом с теми, кто раздавлен был под их пятой». Конечно, похоронены тут не только «палачи» (достаточно упомянуть хотя бы Королёва, Чкалова и Карпинского), однако суть передана верно. В итоге, кремлёвский некрополь знают все, а вот о том, что главная площадь Петрограда в 1917-18 годах чуть было не обзавелась собственным «могильником», неведомо даже многим петербуржцам.

---

Сразу после февральских событий 1917 у большевиков возникла навязчивая идея увековечить память павших героев революции, воздвигнув в их честь некий грандиозный монумент, который непременно должен был «украсить» исторический центр города на Неве. Планов и решений было представлено множество: самые «безобидные» предполагали, в частности, вырубку Александровского сада перед Адмиралтейством и устроение на его месте площади «Свободы» с соответствующим памятным знаком. Также был популярен проект возведения монумента на площади перед Казанским собором; определённую поддержку имел план вырубки Таврического сада под мемориал жертвам революции; прозвучала идея убрать и Летний сад всё для тех же «памятных» нужд или перестроить Знаменскую площадь (нынешнюю площадь Восстания).

Однако самым дерзким во всех отношениях был проект по сносу Александровской колонны и организации мемориального кладбища непосредственно на Дворцовой площади. Рассматривали четыре варианта: строительство монумента у Дворцового проезда (ближе к Адмиралтейству); снос колонны, братская могила на её месте и памятник поверх захоронений посреди площади; третья идея — линия могил вдоль фасада Зимнего дворца; четвёртая — монумент во внутреннем дворе бывшей царской резиденции. Популярный журнал «Зодчий» ратовал за второй вариант (с братской могилой на месте Александровской колонны), а видный политик и публицист Владимир Дмитриевич Набоков (отец знаменитого писателя) в мемуарах «Временное правительство» писал: «Исполнительный комитет назначил день, опубликовал церемониал похорон и выбрал местом для братской могилы Дворцовую площадь, где, как известно, даже приступили к рытью могилы».

Похороны были назначены на 10 марта 1917, потому на детальное рассмотрение проектов времени отводилось немного. Однако практически все варианты, продвигаемые партийным руководством, не получили поддержки жителей Петрограда, а в среде «творческой интеллигенции» образовалась особая комиссия во главе с Максимом Горьким, которая раскритиковала все представленные проекты, один за другим спасая памятники архитектуры Северной столицы. Эта же группа, в состав которой вошли Бенуа, Петров-Водкин, Рерих, Шаляпин и другие, составляла различные документы и записки о невозможности разрушения одного объекта или перестройки другого, опираясь на необходимость соблюдения стилистического единства архитектурных ансамблей.

«Любовь» новой власти к Дворцовой площади объяснялась тремя моментами: во-первых, это самый центр столицы; во-вторых, здесь в 1905 году произошёл расстрел рабочей демонстрации царскими войсками («Кровавое воскресенье»); в-третьих, именно Зимний дворец был символом «гидры Дома Романовых», источника всех несчастий трудового народа (по мнению большевиков).

В итоге, точку в дискуссии поставил опытный архитектор Иван Александрович Фомин, который в своём авторитетном докладе разъяснил «начинающим градостроителям», что новый памятник требует особого места, в котором его не будут заслонять памятники прошлого. Более того, значимость событий, которые надлежит увековечить, требует размаха и простора, потому единственным местом в Петрограде, которое удовлетворит всем идейным и эстетическим требованиям, является Марсово поле. К тому же, бывший Царицын луг, который всегда служил то плацем для войсковых смотров и «экзерциций», то площадкой для масленичных и рождественских гуляний, не требовал сноса или перестройки чего-либо, что было несомненным плюсом. Интересно, что изначально Марсово поле, похороны на котором состоялись 5 апреля 1917 года, не пользовалось особой поддержкой в качестве места для памятника жертвам революции: видимо, сама идея предполагала непременное уничтожение чего-либо старого для постройки на его «костях» чего-то нового.



P.S. Идеи «преобразить» знаменитую Александровскую колонну под нужды современности не покидали большевиков ещё несколько лет: известны планы заменить ангела красноармейцем, а затем и фигурой Ильича. К счастью, идеи эти так и остались на бумаге, однако в первые годы «новой эпохи» в дни коммунистических праздников ангела регулярно пытались закрыть шарами, звёздами или красным колпаком.
20 июня 1803 года в Петербурге состоялся первый полёт аэростата с «пассажирами» на борту. Капитаном, штурманом и техником воздушного судна был известный французский аэронавт Жак Гарнерен, который был настолько уверен в успехе сего фантастического предприятия, что взял с каждого зрителя по два рубля серебром, а для подогрева интереса столичной публики усадил в гондолу свою супругу Женевьеву. Чета Гарнеренов успешно выполнила полёт: монгольфьер проделал путь от сада Кадетского корпуса до Малой Охты (около 7,5 км) и благополучно приземлился в лесу.

На самом деле, первый полёт человека на аэростате мог состояться в Петербурге и раньше: в 1802 году профессор Черни (итальянец, состоявший на службе в России) даже собрал на запуск своего воздухоплавательного аппарата почти две тысячи рублей, однако сначала сломалась машина для получения водорода, а затем скоропостижно скончался и сам профессор, так что полёт, намеченный на 16 ноября пришлось отложить на неопределённый срок, в течение которого в Россию из Парижа (по рекомендации министра иностранных дел Франции Шарля Талейрана) и был «выписан» Жак Гарнерен.

В итоге, 20 июня 1803 года в саду Кадетского корпуса на Васильевском острове собрался весь цвет Петербурга: сигнал к началу полёта подал сам император Александр Павлович, приглашённый со всем августейшим семейством. В сентябре 1803 Гарнерен повторил полёт в Москве, после чего получил привилегию беспрепятственно проводить опыты в области аэронавтики на всей территории империи. А 6 октября 1805 года в Нескучном саду в Белокаменной столице поднялся в воздух первый русский воздухоплаватель — штабс-доктор Иван Григорьевич Кашинский — на аэростате, собранном по собственному проекту.

Первый монгольфьер (шар, наполненный горячим воздухом) европейцы увидели в 1783 году, однако Екатерина II, прекрасно осведомлённая обо всех технических новинках, включая знаменитое изобретение братьев Монгольфье, опасалась не менее знаменитых петербургских пожаров, потому строжайше, под угрозой внушительного штрафа, запретила проводить опыты по воздухоплаванию: в случае крушения горящего аэростата ущерб городу мог бы быть колоссальным. Запрет этот вступил в силу весной 1784 года, сразу после первого «беспилотного» подъёма в небо над Невой привезённого из Франции воздушного шара. Справедливости ради, стоит отметить, что «просвещённая императрица» распространила ограничение лишь на весну, лето и осень, прекрасно понимая, что в суровых северных условиях летать зимой никто не осмелится.



P.S. Существует своеобразный «апокриф», повествующий о некоем подьячем по фамилии Крякутный, родом из Нерехты, который в 1731 году (за полстолетия до опытов Монгольфье) в Рязани поднялся на тепловом воздушном шаре. Большинство исследователей считает эту историю не более чем любопытной выдумкой.
«Голиков, вон из строя, плетись назад… Смир-р-рна! Лева нога — сено, права нога — солома. Помни науку… Шагом, — сено — солома, сено — солома…» Так описывал занятия по строевой подготовке Алексей Николаевич Толстой в романе «Пётр I». Дело в том, что неграмотному (или полуграмотному) крестьянину освоить такие азы как «право» и «лево» было зачастую нелегко, вот и придумал царь Пётр Алексеевич использовать известную каждому хлебопашцу ассоциацию. Инструмент был крайне буквальным (к ногам для пущей наглядности могли привязать настоящие пучки сена и соломы) и весьма эффективным: его использовали даже во времена подготовки к суворовским походам. Более того, до наших дней фраза «сено-солома» дошла уже как фразеологизм, описывающий несообразительного или не особо расположенного к обучению человека.

Вообще, новшествам, которым наша история обязана Петру I, как говорится, несть числа, однако сегодня, 9 июня, в день рождения первого российского императора, поговорим о его самых интересных задумках и «чудачествах».

О том, что Пётр Алексеевич привёз в Россию первые клубни картофеля, знает, пожалуй, каждый (хотя не всем известно, что эта культура не получила распространения вплоть до начала XIX века), однако вместе с образцами голландского земляного яблока («aardappel») в 1700-х годах из очередного «посольства» царь привёз в Россию и первые клубни тюльпанов. Стоили они невероятно дорого, потому выращивание этого заморского цветка на два столетия стало забавой богатейших людей империи, среди которых крупный промышленник Прокофий Демидов, известный любитель садоводства, и князь Павел Петрович Вяземский, собравший богатую коллекцию тюльпанов в своей подмосковной усадьбе Остафьево.

Ещё одна «мода», привитая императором высшему свету, — занятие науками. Сам Пётр активно интересовался механикой, географией, морским делом, химией (в частности, пиротехникой) и медициной, особое внимание уделяя стоматологии. Одной из первых коллекций «кабинета редкостей», знаменитой Кунсткамеры, основанной в 1714 году, было «собрание» зубов, вырванных лично самодержцем у его подчинённых. Считается, что два экземпляра принадлежали царевичу Алексею, сыну Петра. Также говорят, что, увлёкшись, «августейший стоматолог», науки ради мог вырвать у пациента и здоровый зуб.

Вернувшись в 1698 году из продолжительной поездки в Европу, Пётр тут же учредил первый в России орден — Святого апостола Андрея Первозванного. В 1699 году появился и его первый кавалер — соратник царя, дипломат Фёдор Головин. «Подсмотрены» ордена были в Англии, которую Пётр Алексеевич посетил во время «Великого посольства», после чего пожелал иметь соответствующие знаки отличия и в России (более подробно об этом повествует «Записка вторая»). Не менее известна была и другая петровская «награда» — медаль «За пьянство», учреждённая в 1714 году. Весом немногим менее семи килограммов, она вручалась за регулярное чрезмерное потребление спиртных напитков. Хотя царь и не был большим сторонником здорового образа жизни и сам активно посещал питейные заведения и шумные пиршества, однако «запойных» гуляк при себе не терпел и при случае «одаривал» их чугунной, крепившейся к шее специальным замком медалью, которую «кавалеру» приходилось носить круглосуточно в течение семи дней.



P.S. Взгляды, манеры и стиль жизни Петра настолько расходились с привычным образом русского самодержца, что ещё при его жизни в народе ходили слухи, что, мол, «царь ненастоящий». Поговаривали, что его подменили во время очередной поездки в Европу, откуда вернулся уже двойник Петра. По другой версии, будущий император и вовсе не был сыном царя Алексея Михайловича, а его мать, царица Наталья Кирилловна, «нагуляла» его на стороне.
В 1414 году антипапа Иоанн XXIII прибыл с официальным визитом в немецкий город Констанц. Детальная хроника визита иерарха — события для города особого и почётного — фиксирует одну интересную деталь: «Вслед за папой ехал <рыцарь> и держал в руке длинный шест, на шесте была высокая заостренная шапка, вверху узкая, а внизу такая широкая, что цепляла за обе стороны переулка». Заострённая шапка, о которой пишет наблюдатель, — вариант средневекового зонта, а приведённая выдержка — одно из первых письменных упоминаний об этом предмете в европейской культуре.

Родиной зонта считаются Китай и Древний Египет. Датировка изобретения — около 1100 года до Рождества Христова, причём есть два весьма схожих варианта легенды о возникновении зонта: некий плотник (по другой версии — император или царь) придумал для своей возлюбленной «небо, которое всегда будет при ней». Так или иначе, различные варианты этого «чуда» встречаются и в Древнем Риме, и в античной Элладе, и на Востоке, а в относительно близкой к нам по времени Европе зафиксированы лишь в XV веке, то есть в период Позднего Средневековья. Изначально зонты были признаком привилегированного положения или знатного происхождения вкупе с высоким уровнем материальной обеспеченности, однако уже к XVIII веку этот аксессуар, в целом, становится практически всесословным: в одном из выпусков парижского журнала за 1768 год отмечалось, что зонт — верный признак того, что «у его обладателя нет средств на собственную карету».

На Руси зонты появились, предположительно, во второй половине XV века в правление Ивана III, деда Ивана Грозного, и были известны как «солнечники». В Европе в те времена в ходу были названия «ombrella» или «umbrello», что можно перевести с латыни как «теневик», и французское именование «parasol», что буквально означает «против солнца». Однако с «российской» историей зонта как повседневного предмета далеко не всё однозначно: одни исследователи говорят о массовом появлении «парасолей» в эпоху Екатерины Великой в рамках моды на всё французское; другие же утверждают, что своей популярностью зонты обязаны Петру I, который привёз первый европейский образец из очередного «великого посольства» в Голландию. Вторая версия представляется более правдоподобной, поскольку в русском языке закрепилось не французское «parasol», которое заимствовано, к примеру, языком украинским, а голландское «sonnedek» (буквально — «навес от солнца»), постепенно преобразовавшееся в известное нам слово «зонтик».

Parasol, sonnedek, солнечник — все эти названия указывают на изначальную функцию зонта — защиту от солнца. Однако распространение этого аксессуара обусловлено не отнюдь не практичностью: бледный цвет лица считался благородным, в то время как даже лёгкий загар «приближал» аристократа к простолюдину. Привычное и современное нам назначение umbrello приписывается изобретательности предпринимателя и мецената Джонаса Хенвея, который в 1750 году стал первым (по общепринятой версии), кто догадался регулярно использовать зонт для защиты от дождя. Однако знаменитый толковый словарь английского языка Kersey's Dictionary 1708 года издания (за четыре десятилетия до «изобретения» Хенвея) даёт следующее объяснение термину «umbrella»: лёгкая ширма, которой пользуются дамы для защиты от дождя.

В России, перенявшей у Франции тягу к «аристократической бледности», зонт стал особенно популярным в первой половине XIX века: петербургские модницы предпочитали заморские парасоли дополнительным слоям белой пудры и белил на основе мела, крахмала, висмута и свинца. Тем не менее, даже такой «комплект» не всегда обеспечивал видимость благородства, потому со временем в моду также вошла специальная краска для прорисовки вен и жилок, состоявшая из смеси гексацианоферратов, более известная как «берлинская лазурь» или «гамбургская синь».



P.S. Процесс заимствования голландского слова «sonnedek» сопровождался интересным лингвистическим явлением: наличие в русском языке уменьшительно-ласкательного суффикса «-ик» со временем сделало возможным получить из существительного «зонтик» производное «зонт» по так называемому обратному способу словообразования (sonnedek > зондэк > зонтик > зонт). Подобным же образом от прилагательного «синий» было образовано упомянутое выше существительное «синь».
Ad scriptum. В школе история мне казалась неинтересной. Совершенно. Очевидно, причина крылась в моём полном нежелании запоминать списки дат, имён и событий, которые в школьном учебнике (на мой взгляд) излагались разрозненно и совершенно несвязанно. Не хватало, на мой взгляд опять-таки, интересных зацепок, необычных фактов, «изюминок», которые связали бы эти фрагменты, зачастую относящиеся к разным периодам нашей истории, в нечто хотя бы отчасти цельное и доступное логическому «осязанию». Так сложилось, что «Записка тридцать восьмая», посвящённая истории колоколов, в процессе написание обросла таким количеством интересных находок, что позволила организовать эти «изюминки» в отдельное, весьма оригинальное «блюдо».

----------------

Начнём с того, что колокола Исаакиевского собора были отлиты из старых сибирских пятаков, выделенных для сего дела Петербургским монетным двором. Колокола эти впоследствии были сняты в 1930 году усилиями «Рудметаллторга» и отправлены на переплавку, после чего об их судьбе можно лишь гадать. Архитектор же Исаакия — Огюст Монферран — в 1836 году руководил подъёмными работами знаменитого «Царь-колокола», столетие пролежавшего в литейной яме в Кремле, на спроектированный им же, Августом Августовичем, постамент. И именно Монферрану принадлежит идея украсить колокол золочёной державой, что и дало ему «кесарево» название — Царь-колокол. Отлит был этот двухсоттонный гигант ещё в 1735 году Иваном Фёдоровичем Моториным, который в 1701 году изготовил по личному указу Петра I сто пятнадцать орудийных бронзовых стволов, тут же поступивших на вооружение русской армии, а в 20-е годы XVIII века отливал колокола для Петропавловского собора новой столицы. В 1712 Иван Фёдорович также изготовил для Кремля двухтонный набатный колокол, который в 1771 году во время Чумного бунта созвал москвичей в центр столицы, после чего начались массовые погромы и убийства. После подавления беспорядков Екатерина II наказала сам колокол, приказав вырвать ему язык, и главных участников бунта, повесив четверых и отправив на каторгу около двухсот человек.

Сенатор и будущий московский главнокомандующий генерал-аншеф Еропкин, руководивший подавлением восстания и принявший эти события очень близко к сердцу, в том же 1771 попросил у Екатерины разрешения уйти со службы. Екатерина прислала Петру Дмитриевичу из Петербурга Андреевскую ленту, рескрипт на 4000 душ и подписанный приказ об отставке без даты, тем самым дав верному генералу возможность поразмыслить и принять окончательное решение самостоятельно.

Среди многочисленных родственников прославленного генерала — представителя старинного дворянского рода, утратившего княжеский титул, — числится Пётр Михайлович Еропкин, архитектор петровской эпохи, работавший в Стрельне, Петергофе, отстроивший ряд особняков на Английской набережной, церковь Святой Анны на Кирочной и с 1737 года фактически являвшийся главным архитектором Петербурга. Именно Петру Михайловичу Петербург обязан «еропкинским треугольником», более известным как «Невский трезубец»: после пожаров 1736-37 годов, уничтоживших значительную часть деревянных строений города, архитектор предложил отстраивать Адмиралтейскую строну вдоль трёх расходящихся магистралей — Невского и Вознесенского проспектов и Гороховой (центральной) улицы.

Образование архитектора и первые навыки Еропкин получил в Италии в 1716-1724 годах при попечении графа Саввы Рагузинского-Владиславича, предпринимателя и искуснейшего дипломата XVIII века. Савва Лукич был послом России в империи Цин, выполнял «неофициальные поручения» князя Голицына в Константинополе, с 1703 по 1708 был тайным агентом сподвижника Петра I гетмана Мазепы в Турции (до перехода последнего на сторону Карла XII), вёл переговоры в Венеции и Риме, откуда доставил скульптуры для Летнего Сада, включая Венеру Таврическую. В 1704 году (по другим данным — в 1708) из очередной поездки в Турцию граф привёз в Москву малолетнего Ибрагима, сына африканского владетельного князя, пленённого турками. В России мальчик был крещён с именем Абрам и отчеством в честь своего августейшего крёстного и впоследствии прославился как военный инженер, генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, «по совместительству» — прадед Александра Сергеевича Пушкина.



P.S. Эту историческую цепочку можно определённо продолжать до бесконечности, однако всему, думается, должен быть разумный предел, потому оставим некоторые подробности замечательной истории «арапа Петра Великого» для отдельной «Записки».
«...Вы, сударь, не презирайте меня: в России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди у нас и самые пьяные...» Слова эти принадлежат отставному штабс-капитану, шуту и пьянице Николаю Ильичу Снегирёву — одному из персонажей романа Фёдора Михайловича Достоевского «Братья Карамазовы». Вообще, пьющих в произведениях Достоевского много: уже упомянутый Снегирёв, старик Покровский («Бедные люди»), который «предался самому дурному пороку и почти всегда бывал в нетрезвом виде»; пьёт «господин всезнайка» Лебедев, «пьяница и потаскун» из романа «Идиот» и, конечно, уволенный чиновник Мармеладов с жёлтым, отёкшим от пьянства лицом из «Преступления и наказания».

Пьянство у Достоевского — не просто яркая характеристика персонажа и тем более не причина его бед и неудач, а следствие пребывания человека в экзистенциальном тупике, единственный, пусть и иллюзорный, выход из которого — дурман, помогающий на время забыть о действительности. Все персонажи Достоевского — «настоящие», додумывать автору приходилось немного: жизнь сама сводила его с прототипами будущих героев его произведений. Финансовое положение Фёдора Михайловича зачастую было таково, что аренда жилья в сколь-нибудь приличном районе Петербурга редко когда представлялась возможной: набережная Лиговского канала с её трактирами и трущобами, Кузнечный переулок, район современных Красноармейских улиц и, конечно, петербургская Коломна с её весьма специфическими обитателями, тип которых был отчасти описан в «Записке сорок третьей».

Однако, пожалуй, самым ценным источником типажей для Достоевского стала квартира по адресу Графский переулок, дом 7 (теперь — №10), которую он снимал вместе со своим другом доктором Ризенкампфом с сентября 1843 по март 1845 года. Одна из комнат этой небогато обставленной квартиры, располагавшейся на втором этаже, служила врачу-«народнику» приёмной, в которой Фёдор Михайлович ежедневно сталкивался с бедняками, пришедшими к Ризенкампфу за советом, выслушивая их сетования на крайне тяжёлое существование и постоянно отмечая, что непременным атрибутом жизненных перипетий «дна» и «придонья» почти всегда является повальное, разлагающее человека пристрастие к алкоголю. При этом, по свидетельству современников, каждого неимущего он готов был встречать как дорого гостя: «Принявшись за описание быта бедных людей, я рад случаю ближе познакомиться с пролетариатом столицы».

В итоге, Достоевский приходит к идее написать роман «Пьяненькие». В основе сюжета романа — история жизни семьи отставного чиновника Мармеладова, который пьёт «по-чёрному», со временем совершенно теряя человеческий облик и, вместе с тем, последние представления о морали. Параллельно Достоевский работает над небольшой повестью о каторжнике, совершившем убийство и мучимом угрызениями совести в процессе осознания содеянного. Первый вариант истории будущего Раскольникова (на этом этапе он фигурирует под именем Василий) — это его дневники: «Я под судом и всё расскажу… Я для себя пишу, но пусть прочтут и другие». Однако автор постепенно приходит к выводу, что сам убийца не может объективно себя оценить, к тому же жанр дневника делает невозможным использование целого ряда литературных приёмов. Достоевский уничтожает рукопись и приступает к более крупной форме, которая вобрала в себя и сюжетную линию так и не состоявшихся «Пьяненьких». Тем не менее, Фёдор Михайлович вновь недоволен написанным и в ноябре 1865 сжигает и этот вариант. Хорошо знакомая всем нам со школьной скамьи третья редакция романа под заглавием «Преступление и наказание», основанная на повествовании от третьего лица («Рассказ от себя, а не от него… ») и опять же с вплетённой в сюжет историей семейства Мармеладовых, начинает публиковаться частями с января 1866 года в журнале «Русский вестник».



P.S. 14 января 1866 года, когда первые главы романа уже были напечатаны, но ещё не разошлись по подписчикам, в доме по Нижнему Кисловскому переулку в Москве были обнаружены тела ростовщика Попова и его служанки Марии Нордман. Убийцей оказался девятнадцатилетний студент Алексей Данилов, дворянин по происхождению, которого впоследствии газеты характеризовали как человека обладавшего привлекательной внешностью, умом и выдержкой. За убийство двух человек и похищение 23000 рублей Данилов в 1867 году был осуждён на девять лет каторги.
Недавно прочёл замечательную книгу «Москва и москвичи» за авторством известного журналиста начала XX века Гиляровского, в которой, помимо всего прочего, Владимир Алексеевич рассказывает об обжорных рядах на рынках и толкучках царской Москвы. И, проходя на днях мимо знаменитого Никольского рынка, который после долгих лет запустения и череды скандальных проектов и предложений наконец-то находится на реконструкции, подумал: а ведь была в конце XIX века в Петербурге на этом самом рынке своя «обжорка», известная по всей России куда больше, чем ряды московские.

Само название обжорного ряда всецело отражает его суть и назначение: длинный навес, под которым в ряд расставлены засаленные столы и старые стулья, служащий своего рода трапезной для бедного люда. Этот ряд обслуживается торговками, бойко сбывающими «едокам» из специальных ящиков-котелков требуху, щековину (вываренное мясо с бычьих голов), рубец, кишки и варёное говяжье горло. Тут же продаётся «хлёбово» — суп из потрохов и крупы с накрошенным в него хлебом. Торговцы похлёбкой выдают клиенту миску и деревянную ложку, он же, ещё прикупив на копейку или две ржаного хлеба, садится за стол и с аппетитом принимается за еду, оставив на десерт какой-нибудь пирожок с той же щековиной или подпорченной печёнкой.

Несколько в стороне от «обжорки» торгуют варёными полупротухшими яйцами: в ряды таких торговцев не пускают, чтобы «ароматом» не отваживать едоков. Любители привозных продуктов могут найти на развалах Никольского рынка подгнившие груши и апельсины. В пост продают рыбу «с душком», варёную или прожаренную на решётке, подпорченные овощи, водянистую картошку величиной с мелкую вишню.

«Обжорка», при всей своей отталкивающей «физиологии», была невероятно популярным местом: в день её столы в купе с торговцами вразнос обслуживали до пяти тысяч человек. Такой феноменальный спрос на продукты практически непригодные к употреблению объясняется просто: к концу XIX века Петербург, помимо высшего сословия, гвардейских полков и армии чиновников всех мастей, — это, к тому же, около двухсот тысяч фабричных рабочих, три-четыре десятка тысяч сезонных «наёмников» и сотни бедняков, нищих и попрошаек. Многие живут в трущобах, готовить регулярно нечего и не на чем, да и хранить продукты негде. Тут на выручку и приходит «обжорный ряд» Никольского рынка, на котором на 8-10 копеек можно прилично набить желудок.

Была у «обжорки» ещё одна интересная функция — коммуникативная: на этом босяцком «форуме» делились новостями и слухами, встречались с земляками, приехавшими на заработки, находили работу. Любой житель глубинки, не знавший куда податься, непременно приходил на Никольскую площадь, где в условленное время появлялись наниматели с предложениями работы для плотников, носильщиков, подёнщиков, кухарок, швей, уборщиц или «капорок» — простых женщин-крестьянок для работы на огороде. В ожидании заработка мало кто оставался в стороне от обжорного ряда, продукция которого была по карману даже нищему.

Поставщиками «сырья» традиционно являлись городские скотобойни, откуда привозили бычьи головы и потроха, а также многочисленные трактиры и рестораны, продававшие объедки с богатых (и не очень) столов на вес или вёдрами кухаркам и поварам, готовившим специально для «обжорки». Третьим источником были многочисленные лавки и лотки рынков Петербурга, которые охотно сбывали за бесценок подгнившие фрукты, тухлую рыбу и прочие «деликатесы». Завсегдатаи обжорного ряда, конечно, прекрасно понимали весь риск, связанный с подобного рода общепитом, потому в целях дезинфекции закупались в близлежащих кабаках водкой.

«Обжорка» появилась на Никольском около 1880 года: сюда её перенесли с Сенного рынка, подальше от парадного Невского. Подобные «институции» были в Апраксином переулке, рядом с Ямским рынком на Грязной улице (теперь — Марата) и на других «торговых площадках», однако самым известным обжорным рядом оставался Никольский, благодаря уже упомянутой неофициальной «бирже труда» на одноимённой площади.



P.S. Социальный аспект «обжорки» особенно ярко проявился во время завершившейся бунтом эпидемии холеры в 1831 году: Николай I с августейшим семейством и вся аристократия удалились в пригородные имения, город был оцеплен и на всей его территории был введён карантин. Ряд последовавших ограничительных мер постепенно накаляли обстановку, однако последней каплей стало распоряжение о закрытии обжорного ряда на Сенном рынке: 22 июня начались погромы и нападения на врачей и полицию, после чего усмирением толп недовольных занимались уже армейские подразделения и жандармы.
В Колпино, что на юго-востоке Петербурга, есть замечательная музыкальная школа, «ДШИ имени П.И. Чайковского», здание которой располагается на пересечении улицы Культуры и Набережной Комсомольского Канала. В очередной раз побывав на днях в её стенах, вновь отметил для себя, что несколько неуклюже смотрится кирпичный фасад школы на фоне окружающих зданий; северный его угол слишком глубоко врезается в проезжую часть набережной, оставляя пешеходам лишь полметра тротуара (видимо, дом достраивался), а окна нижнего этажа «утоплены» в асфальт чуть не до подоконников. Историческое чутьё (смею надеяться, я его не лишён) меня не подвело. Здание это — одно из старейших в округе, и история его весьма необычна: до революции в этом доме располагался детский приют Святителя Николая — по другим данным, святого Николая Чудотворца, — находившийся в ведении колпинского частного благотворительного общества.

В 1860 году купец Иван Погожев обратился к начальству Ижорских заводов с прошением учредить в Колпино «Общество снабжения тёплой одеждой». Намерения купца ввиду скромности имеющихся у него средств, как видно, изначально были не самые амбициозные, однако получивший высочайшее одобрение проект привлёк внимание местной элиты и, в итоге, среди почётных и действительных членов новообразованного благотворительного общества в разные годы значились Фёдор Христофорович Гросс, директор завода, открывший часовню и общественную столовую для рабочих предприятия; Аникита Сергеевич Полотнов, в 1897-1901 также отстроивший на собственные средства Вознесенский храм-школу в Колпино; а с 1915 года — Александр Иванович Боярский, настоятель Троицкого храма, дед «Д'Артаньяна всея Руси», актёра Михаила Боярского. Попечителем же «высочайшего уровня» был принц Пётр Ольденбургский, двоюродный брат императора Александра II.

Колпинское общество приобретало и собирало вещи для неимущих, организовало выплаты разовых пособий и пенсий «по потере кормильца» для вдов рабочих Ижорских заводов, а также помогало особого рода попечением: с 1878 года бывшие и действующие малоимущие сотрудники колпинских предприятий могли отдать своих детей в специальный приют. Воспитанниками «дома призрения» были мальчики и девочки в возрасте от 4 до 15 лет, находившиеся на полном обеспечении и содержании за счёт благотворительного общества. Дети обучались грамоте, Закону Божьему, пению, ведению хозяйства, рукоделию и разнообразным ремёслам. Хор приюта, окормляемый причтом местной Троицкой церкви, оказался весьма способным и успешным: его приглашали на венчания, отпевания и разного рода торжества за соответствующую плату. Изучение и практика ремёсел также приносили определённый доход: деньги от продажи изделий, изготовленных детьми, равно как и половина выручки хористов, поступали на индивидуальные банковские счета воспитанников, которые по достижении положенного возраста покидали приют со значительной «подъёмной» суммой, заработанной, что принципиально важно, собственным трудом. Всего до 1917 года выпускниками «воспитательного дома» стали более трёхсот подростков.

Здание приюта, изначально размещённого в арендованном доме, строилось в 1883-1885 годах по проекту архитектора Павла Степановича Фёдорова, а затем, в 1911, было перестроено А.С. Игнатьевым под всё возрастающие нужды заведения: число воспитанников к тому времени превысило полсотни. Очевидно, именно тогда здание и приросло той самой «восточной третью», северный угол которой теперь врезается в тротуар и проезжую часть. После 1917 года, когда благотворительность в целом, церковная общественная деятельность и преподавание религиозных дисциплин были поставлены большевиками вне закона, приют был закрыт. О судьбе его воспитанников остаётся только гадать. Позже в здании была открыта вечерняя школа, затем школа-интернат и, наконец, в 1970 году — музыкальная школа, исторически перекликающаяся с некогда собранным под сводами этого здания детским хором.



P.S. Современный адрес Детской школы искусств — угол улицы Культуры и Набережной Комсомольского канала. Однако до 1918 года это был угол улицы Тихвинской и Прямого канала. Как и в большинстве городов и посёлков бывшей Российской империи, в Колпино после 1917 года прошли масштабные переименования улиц: Преображенская стала улицей Карла Маркса, Троицкая — улицей Труда, Царскосельский проспект — проспектом Ленина. А вот Павловский проспект стал улицей Веры Слуцкой согласно весьма оригинальной топонимической логике: улица выходила к магистрали, ведущей на Павловск, который с 1918 по 1944 год именовался Слуцком.
Говорят, прослышал как-то раз Потёмкин, самый известный и влиятельный из фаворитов Екатерины Великой, что живёт во Флоренции некий граф Морелли, который славится своей виртуозной игрой на скрипке. При дворе императрицы подобные забавы были в чести, и светлейший, не долго думая, отправил своего адъютанта в Италию с заданием «истребовать» графа в Петербург. По слухам, возмущённый подобной фамильярностью музыкант-аристократ в крайне нецензурной форме ответил отказом, а адъютант князя, дабы не раздосадовать Потёмкина, нашёл во Флоренции одарённого, но крайне бедного скрипача и под видом Морелли привёз в Россию. Талант «графа» пришёлся Григорию Александровичу по душе, и новоиспечённый аристократ был зачислен на военную службу с подобающим жалованьем, поселился в Петербурге и в положенный срок вышел в отставку в чине полковника.

Любители исторических анекдотов хорошо знакомы с этой историей, однако достоверность её при всей красочности и комичности оставляет желать лучшего. Тем не менее, в Петербурге в доме №38 по Большой Морской улице, по некоторым сведениям, всё-таки проживал некий граф Морелли, который был известен как незаурядный музыкант. Женат он был на Анне Ивановне Байковой, дочери Елагина, то есть приходился обер-гофмейстеру Ивану Перфильевичу, известнейшему директору императорских театров, соратнику Екатерины и покровителю Фонвизина, зятем.

Вообще, упомянутый выше дом на Большой Морской на протяжении всей своей истории подобно магниту притягивал и «звёздных» аферистов, и крайне незаурядных деятелей искусств, и государственных мужей. Из авантюристов стоит упомянуть знаменитого графа Калиостро, который, по слухам, именно в этом доме пытался получить золото с помощью магии из всяческих диковиных ингредиентов. Однако первым в ряду людей достойных по праву стоит Иван Онуфриевич Брылкин — сенатор, действительный тайный советник, первый известный владелец земельного участка дома №38, — успешно подвизавшийся на государственной службе при семи самодержцах вплоть до Екатерины II. Пиками его карьеры можно считать назначение в сентябре 1745 года на пост астраханского губернатора и перевод в должность сенатора в 1762 (уже при Петре III). В 1755 году Иван Онуфриевич имел все шансы стать губернатором Казани, однако Елизавета Петровна назначила его (вопреки представлению сената) «товарищем», то есть первым помощником, губернатора Оренбурга Ивана Ивановича Неплюева, прапрапрадеда известного многим читателям «Записок» общественного деятеля Николая Николаевича Неплюева, основателя «Крестовоздвиженского трудового братства».

В 1751 году в означенном доме жил один из строителей Александро-Невского монастыря, автор первого проекта Успенского собора «на Мокруше» (будущего Князь-Владимирского собора) и католической базилики святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте — архитектор Пьетро Антонио Трезини. Будучи дальним родственником и крёстным отцом внука легендарного Доминико Трезини, амбициозный швейцарец изнемогал от профессиональной зависти к любимцу Елизаветы Петровны Бартоломео Растрелли, считая свои заслуги и талант несправедливо заниженными. Ревность эта заставила Пьетро Антонио переехать из квартиры на Большой Морской прямо в имение миланского герцога, на которого он работал вплоть до своего возвращения в Петербург в 1760.

В 1809 году в дом №38 переезжает военный губернатор Санкт-Петербурга Александр Дмитриевич Балашов, известный блистательной и практически безупречной административной карьерой, доверительными отношениями с императором Александром I и тем, что, арестовав госсекретаря Сперанского 17 марта 1812 года, лично вручил ему предписание о предстоящей ссылке в Нижний Новгород. В ходе наполеоновских войн Балашов занимался организацией народного ополчения, сопровождал Александра I в сражениях и чуть было не стал парижским генерал-губернатором.

Однако, пожалуй, самым ярким жильцом дома 38, «перешагнувшим» из восемнадцатого столетия в век девятнадцатый, был генерал Михаил Андреевич Милорадович. Любимец Суворова и Кутузова, участник полусотни сражений, кавалер практически всех европейских орденов, существовавших на начало XIX века, полководец, лично возглавлявший атаки вверенных ему подразделений, очень тяготился отведённой ему «мирной должностью»: в 1818 году Михаил Андреевич был назначен генерал-губернатором Санкт-Петербурга. Находя бумажную работу крайне утомительной, Милорадович активно участвовал в тушении городских пожаров или на местах распоряжался спасением пострадавших во время наводнений. Однажды, получив «по совокупности заслуг» очередную государственную награду, он написал Александру I письмо с просьбой не награждать его более, ибо «лучше выпрашивать ленты другим, нежели получать их, сидя у камина». По жестокой иронии, Милорадович, будучи блестящим «полевым» тактиком и легендарным командиром, погиб в декабре 1825 года от пули, выпущенной ему в спину декабристом Каховским.



P.S. В советское время, когда культ декабристов достиг апогея, в Ленинграде — в 1940 году — появился переулок Каховского, хотя связан этот «товарищ» с городом лишь через совершённое им убийство градоначальника. Однако, справедливости ради, вспомним, что в декабре 2015 года на Московском проспекте был установлен памятник генералу Милорадовичу.
Первые катки появились в Петербурге в первые же годы после его основания: Пётр I был большим любителем подобного рода «заморских увеселений» и, по слухам, считал коньки весьма полезным занятием. После смерти императора голландскую забаву предали забвению до пушкинских времён: «Мальчишек радостный народ коньками звучно режет лёд,» — читаем мы в «Евгении Онегине». Тем не менее, вплоть до второй половины XIX века городские катки были немногочисленны и по преимуществу имели статус «закрытых»: доступ к ним имели лишь представители высших сословий. Так, самым «великосветским» был Таврический сад, завсегдатаями которого с 1840-х годов были великие князья Николай, Михаил и Константин (дети Николая I), их друзья и воспитатели. Нередкими гостями были и будущий император, цесаревич Александр, и его сестра, великая княжна Ольга. Таврический каток по понятным причинам находился под особым надзором полиции и попасть на него можно было лишь по абонементам, выдачей которых заведовала Канцелярия Императорского двора.

Позже появился каток в саду Аничкова дворца, в Гатчинском парке (где в детстве учился стоять на коньках Николай II), а в 1865 году в Юсуповском саду открылся первый общественный каток, пользовавшийся невероятной популярностью и ставший одним из традиционных мест зимних народных гуляний в праздничные даты. Постепенно городских катков становилось всё больше, участки Фонтанки, Мойки и каналов расчищались всё активнее, а высшим пилотажем в среде конькобежцев-любителей, по свидетельству современников, считались пробеги от устья Невы до Кронштадта. При всей массовости, организация и содержание катков были подчинены официальным правилам, утверждаемым на уровне градоначальника: каждое ледовое поле охранялось дежурными, рядом был в обязательном порядке организован буфет и небольшой отапливаемый павильон для отдыха публики, не допускались лица в нетрезвом виде, равно как и запрещалось употребление спиртного на самом катке.

С конца 1890-х годов на Неве стали появляться особые ледовые дорожки: от берега до берега расчищалась полоса льда шириной в несколько метров, неровности полировались или заливались водой, снежные отвалы по обеим сторонам «трассы» размечались рядом ёлочек, что позволяли заметить её издалека. По льду на скорости 10-15 километров в час сновали «кáтали», толкавшие перед собой двухместные сани или лёгкие «полуторки» с пассажирами. Стоимость перевоза — 5 копеек с человека, время — 3-5 минут. На обоих концах маршрута были оборудованы кассы и специальные павильончики для ожидания, хотя ждать, как правило, приходилось очень недолго: на одной ледовой дороге трудилось до двадцати извозчиков-кáталей. Работали «конькобежцы» днём на хозяина (нанимателя), ночью — на себя, делая в сутки 50-100 «концов».

Популярность подобной услуги объяснялась практичностью: мостов через Неву не так много, расстояние между ними для пешехода немалое, а в зимнюю погоду такая прогулка малоприятна в принципе. Особым спросом «петербургские рикши» пользовались у молодёжи и женщин с детьми. Сиденье саней, больше напоминавших стул на длинных полозьях, накрывалось цветастым ковриком, ноги пассажира укутывались меховой накидкой. Самые популярные маршруты через Неву — Сенат–Румянцевский сад, Сенат–Университет, Зимний дворец–Университет, Университет–Мытнинская набережная и Гагаринская набережная (Кутузова)–Выборгская сторона.



P.S. Упомянутый выше Юсуповский сад считается местом рождения отечественного фигурного катания: в 1877 году он принял первые соревнования российских фигуристов, а в 1890 — первые международные состязания. Победителем трёхдневного турнира стал Алексей Павлович Лебедев — общепризнанный «дедушка русских фигуристов».

Profile

ingar_theodor
ingar_theodor

Latest Month

June 2017
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars